Особые условия содержания: Документ ограничен допуском 4 уровня, до распоряжения куратора на его распространение наложен запрет.
SCP-1448 должны носить маски, полностью или в большей степени скрывающие лицо. Взаимодействие с персоналом следует ограничить до еженедельных сеансов психотерапии. Физические и цифровые фотографии объекта, произведённые после 16 марта 1982 года, необходимо утилизировать.
Описание: SCP-1448 — совокупное обозначение ряда сотрудников Фонда, обретших аномальные свойства в результате инцидента 16 марта 1982 года. Полный перечень подверженных лиц указан в отчёте АПАИБ/1982.
Субъекты отмечают «нечто общее» во внешнем виде SCP-1448 — когнитивно опасная информация, закодированная в лицевых паттернах сотрудников, но не повлиявшая на них визуально. При восприятии сторонними наблюдателями какого-либо из лиц SCP-1448 активируется упомянутая когнитивная угроза, что приводит к искажению у субъектов понимания таких концепций, как [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ].
Подверженные аномалии сотрудники испытали реструктуризацию сознания — их когнитивное сопротивление более развито, чем у среднестатистического человека (ИКС составляет от 12,4 до 19,8 в зависимости от экземпляра). Таким образом, при восприятии SCP-1448 своих лиц или лицевых паттернов друг друга описанный выше эффект не проявляется. Они также устойчивы к прочим информационным аномалиям, противодействие которым не требует более высокого ИКС.
Приложение 1448/1: Интервью с сотрудниками.
Приложение 1448/2:
Высокое чёрное пальто валялось на полу небольшой комнатки. Его владелец, бородатый мужчина лет сорока, застыл в воздухе под самым потолком. Он всеми силами упирался в него, почему-то рассчитывая, что боль ослабнет. Боль, наполнявшая его жилы вместо крови, вырывавшаяся изнутри костей и мышц… такая иллюзорная боль! Ведь её не вообразить простому человеку.
Перед ним стояли его жена и сын, закрыв уши руками. Вопли мужчины разбудили весь дом, но он приказал никому не открывать дверь, даже желающим помочь. Семья пыталась спустить мужчину и помочь ему или, по крайней мере, заткнуть его рот.
Внезапный разворот — затылком он касался горячей лампы накаливания. Резкое движение — лампа разбилась, куски стекла впились ему в голову. На пол капнула кровь. Кожа кипела и наливалась кровью от напряжения мышц.
Страдалец постепенно переставал походить на человека. Мальчик, сын его, в слезах вопросил мать: «Это… демон?» Но мать не слышала ребёнка, лишь потерянно тянула мужчину за ногу, а тот не поддавался.
— Папа, посмотри на меня!
В ответ мужчина лишь издал вопль.
— Папа, где ты? Ты слышишь меня? — Папа всё же взглянул на него.
Глаза сына. В них было всё: непонимание, надежда, боль, доброта. Они соединялись в пышное соцветие, а после обращались в настолько неопределённый плод, что расчувстовать его вкус было невозможно. В глазах сына был плод, а плод был всем. И сын провожал отца, который во всех смыслах был не совсем в себе.
Никакой боли. Никаких ощущений. Тело куда-то исчезло, ни одна конечность больше не подаёт сигналов присутствия. Что-то, что можно назвать пустотой. Ничего не слышно. Запахов нет. Нет и чего-то, что можно попробовать на вкус. Только подобие зрения и разум — разум страдальца. Он стал смотреть на цветы: тюльпаны, розы — алые и белые, фиалки, ландыши… и увидел один цветок. На одно мгновение он был чёрным, потом стал спиральным. В нём угадывались все возможные и невозможные цветы.
Какие-то знания, сотни осколков совершенно разных форм, складывающиеся в удивительно ровную картину, потоком идут в голову. Эти осколки нельзя назвать мыслями — не порезавшись, человек не способен понять их. Это были скорее оторванные от реальности идеи, которые сами определяли действительность, но не наоборот.
Здесь целый пласт бытия, состоящий исключительно из знаний, всё сущее, таинственным образом вложенное в пустоту. Больше здесь ничего не было. «Увиденное» мужчина поймёт не сразу, но унесёт его с собой. И он прозреет.
— Сэр, сначала мы обследуем вас, прежде чем… поставим диагноз, — из лабораторного халата выглядывала коротко стриженная голова брюнета, сидевшего в деревянном кресле-качалке.
— Диагноз я и сам могу назвать. Подскажу вам: онтологические искажения, — страдалец стоял за креслом, цел и невредим.
Доктор в потрясении посмотрел на него исподлобья.
— То есть? — Спросил он с опаской.
Хэнсен осмотрел комнату: в лаборатории, больше напоминавшей офис, работали двое учёных в другом конце помещения. Они наблюдали за показаниями аппаратуры и вполне могли не знать о присутствии посторонних. В руках Хэнсена оказался отполированный рубин. Лампы подсвечивали его грани, прямые линии искусственного света стали напоминать сетку.
— Вы колдуете драгоценностями?
— Гениально. Давайте я ещё попробую.
Рубин пропал, на пол свалились десятки книг на латинском.
— Я не понимаю. Это…
Доктор не закончил. Он пытался мысленно отметить для себя Администратора как «аномалию».
— И каким образом это произошло?
— Если бы я знал.
Хэнсен подобрал соседний стул и поставил его поближе к собеседнику. Он снизил тон.
— Насколько мне известно, такие аномалии неизлечимы. Я прав?
Доктор выдержанно кивнул в ответ.
— Вам потребуется, что говорится, постоять у счётчиков Канта. Мы проверим ваш уровень Юм.
Хэнсен, не попрощавшись, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.
Из всех остальных именно он обрёл способности скульптора реальности. Либо это обыкновенная лотерея и из миллиардов исходов выпал положительный — то есть Хэнсен — либо это своеобразное перевоплощение положено всем носителям звания «Администратор Фонда SCP». И то, и то было бы глупостью, хотя действительно может случиться.
В первую очередь Хэнсен подумал об изменениях в структуре Фонда. Совет Смотрителей уже проинформирован о случившемся и сейчас ожидает его позиции. Каждое его слово совершенно точно отразится на Организации — если перестановки в режиме работы и будут, то только масштабные. Даже возможно, Администратор решит уйти на покой и оставит кого-нибудь вместо себя. Хэнсен понимал, что это будет единственно верным решением.
«Назначение директоров учреждений — Совет О5. Санкционирование применения объектов класса Таумиэль — научная служба. Коммуникация с дружественными связанными организациями — Отдел внешних связей. Наблюдение за Советом О5…»
— Это слишком значимое событие, чтобы ограничиться стандартной постановкой на содержание, — прервал тишину в конференц-зале женский голос.
— Вы предлагаете уничтожить его? Где ваша этика? — Обратился к руководителю Комитета по этике один из Смотрителей.
В него впился укоризненный взгляд, в котором читалось отчётливое желание свернуть шутнику шею. Женщина, как бы между делом, убрала нитку с плеча своего синего пиджака и продолжила.
— Пятый, вы имеете дело со скульптором реальности, прямо сейчас занимающим высшую должность в организации. Можете относиться к этому как угодно, ваше мнение наверняка будет кем-то учтено.
— Ох, я отношусь к вопросу со всей серьёзностью. Вы правильно заметили — нашей проблемой сейчас является целый скульптор. Несерьёзны здесь только вы. Договориться с ним? Принять его условия? До недавнего времени он действительно был эффективен, сейчас же его эго…
— Вы оба исходите из позиции, что Администратор несостоятелен в текущей своей должности, — вмешался Двенадцатый. — Я не предлагаю с ним договариваться или сажать в клетку. Пока что. Выслушайте самого мистера Хэнсена, возможно, это облегчит нам задачу.
Наблюдение за Советом шло уже около сорока двух минут. Конечно, никто, кроме наблюдателя, об этом осведомлён не был.
— Само собой разумеется, но я не хочу, чтобы позже это переросло в нарушение наших принципов. Мадам Бёртон, — Смотритель медленно повернулся к ней, — это к вам относится. И раз уж мистер Хэнсен так состоятелен на посту, он поймёт наше желание воспользоваться правом, данным нам соответствующим кодексом — временно снять его с должности.
— Не беспокойтесь, Пятый, до кумовства не дойдёт, — наблюдение перешло в непосредственное участие.
На плечи членов Совета свалился тяжкий камень: не наболтали ли они лишнего? Что Администратор здесь делает?
— Господа, доброго вам дня. Внеплановая конференция? Не возражаю, нет.
Хэнсен резко начал поедать Первого глазами.
— Хотя Альфа-1 и не приставила меня к якорям реальности, я додумался навестить вас пораньше.
Не поворачивая головы, он посмотрел на костюм Пятого так, чтобы он видел направление его взгляда, медленно идущего вверх, к голове.
— Послушайте, я…
— Я ни в коем случае не стану оправдывать ваших необоснованных опасений и, так как я не слышал весь разговор, возможно имевших место лживых высказываний обо мне.
Элегантное обвинение в роспуске сплетней. Пятого накрыла ярость. Если бы он был наедине с Администратором, он бы не постеснялся вылить в его сторону волны оскорблений. Пятый не стал сильнее трепещать от нового облика Хэнсена. В Фонде теперь он — такая же аномалия, как и тысячи других. Раньше у него были огромные полномочия, и он справедливо занимал свой пост, внушая уважение всем до единого, даже людям не из Организации… Точнее, он имеет огромные полномочия и сейчас.
— Ладно… — Хэнсен слегка хлопнул по столу. — Предложение уже выдвинуто, но высказались не все. Есть кому что добавить?
От стен эхом отражалась тишина. Первый не вполне успешно скрыл своё раздражение: он поднял перед собой документы, а затем сложил в ровную стопку. Звуки бумаг прошлись по залу. Смотритель устроил голосование.
— Желательно не в присутствии мистера Хэнсена.
Администратор натянуто ухмыльнулся.
— Итоги мне всё равно предоставят.
Совет понимал: сделать со скульптором они ничего не смогут. Руки поднялись ввысь.
— Пожалуйста, — Первый, словно выступая от лица всего Совета, озвучил результат голосования, — девять за оставление вами поста, три против, один воздержался.
Всеобщее — кроме Хэнсена — беспокойство упёрлось в потолок, который был здесь довольно высоким. Начиная с этого момента всё будет зависеть от воли скульптора.
Он продолжит дискуссию в неформальном тоне, унижая и крича на всех — остальные же будут соблюдать субординацию. Он уволит Смотрителей, даже не притрагиваясь к бумажкам с печатями и без обращения в нужные инстанции — они и слова против не вымолвят. Но какова была вероятность подобного исхода? Нелепо малая. И всё же оставалось надеяться на благоразумие Администратора.
— Отлично.
Внезапно что-то изменилось. Дышать стало тяжелее. Стены сузились. Лица исчезли. Вместо них на головах Смотрителей оказались чёрные спиральные узоры. Они принесли с собой идею, столь революционную и неподъёмную, что, как и в той пустоте, познать её человеку не дано.
— Мистер Хэнсен, вы в порядке?
Администратор выпрямился. В глазах резко потемнело, а в ушах появился звон.
— Прошу прощения, мне нехорошо. Вы уже проголосовали, так ведь?
Тело скульптора никак не менялось, пройти сквозь стену он не мог.
— Мистер Хэнсен, — Бёртон уловила на себе взгляд скульптора и сразу поняла его мысль, — при всём уважении, регламент содержания есть регламент, мы вынуждены его соблюсти.
И только сейчас он услышал какое-то жужжание над потолком, вовсе не походившее на шум вентиляции или гудение ламп.
Его заключили в довольно просторную трёхкомнатную камеру, более напоминавшую роскошную квартиру, нежели место отбывания «срока». А отбывать здесь скульптору придётся примерно всю жизнь, способности вряд-ли куда-то денутся. Вместо него назначат нового Администратора, который, однако, к основанию Фонда не будет иметь никакого отношения. Это мало волновало Хэнсена.
В камере стояла приятная тишина, хотя к ней наверняка был подключён не один десяток якорей реальности. Из-за них рассудок скульптора помутнел, было тяжело думать. Устройства беспощадно сдавливали его мощь, как бы заперли его в узком коридоре. Человек способен лишь на незначительные вещи, и увидев, как реальность сворачивается под его мелочной волей, он сходит с ума, не находит применения этой возможности, теряется в выборе…
Заключённый хотел пройтись по недавним событиям. Он убедился: Совет сделал всё, что должен был. Хэнсен не пожалел о назначении в него именно тех Смотрителей. Они — самые ответственные люди из всех, кого он знал. Работа с аномалиями не только опасная, но и пугающая. Видеть, как привычный мир рушится под ногами, а вместо него появляется новый, чуждый и незнакомый — больно. Смотрители это тоже понимали.
Но… что это было за место, где он оказался в тот день? Скульптор силился вспомнить хоть что-то из увиденной там волны всего и ничего — образы утекли из его рук. Словно бы он внезапно уснул и, в кошмаре, столкнулся с величайшими, первозданными, выходящими за рамки понимания страхами. Но во снах человек не сталкивается с невозможным.
Через день в камеру вошёл Второй Смотритель. Он был одет в деловой костюм, кои он терпеть не мог, словно пришёл на очередную конференцию. За ним автоматически закрылась дверь. Хэнсен сел на диван из положения лёжа.
— Оливер, послушай. Вчерашняя встреча была направлена на быструю стабилизацию ситуации. Согласись, решение принято…
— Мне плевать на решение, вы всё правильно сделали. Почему вам кажется, что я страдаю нарциссизмом? Теперь я скульптор реальности, но свои моральные качества от этого не утратил.
Второй был поражён поддельной наивности Хэнсена. Не будь у него нарциссических замашек и периодических капризных приступов, он бы не явился на срочное собрание Смотрителей, где присутствовать не должен был.
— Верно. О чём речь идёт: ты можешь не справиться с этой силой. Понимаешь, ну что угодно может случиться! Надеюсь, якори не сильно доставляют тебе дискомфорт.
Второй глянул на часы, хотя время его не интересовало. Он вспомнил, зачем сюда пришёл.
— Состояние отключки… Ты уверен, что это был не просто бред или фокусы мозга после пробуждения?
— Это аномалия. Я видел какие-то…
Оливер на мгновение заткнулся, чтобы не теряться в мыслях, издавая нечленораздельные звуки.
— Так скажем, информацию о неких незнакомых нам явлениях. Опыт, который ещё никто не испытывал и — без вмешательства аномалии — никогда не испытает.
Смотритель покачал головой.
— Не описывай их. Скорее всего, ты сейчас держишь в памяти букет летальных инфоугроз… для тебя не летальных.
Хэнсен внутренне поёжился, внешне он лишь скрестил ноги.
— У меня теперь иное устройство сознания? Или как ещё такое возможно?
— Узнаем, когда будем тебя изучать. Учитывая, что с якорями реальности все онтологические эффекты уже были бы нивелированы, но ты всё ещё жив, выходит… да. Возможно, мыслишь иначе. А возможно, ты просто увидел что-то непонятное, но не обязательно аномальное.
Хэнсен вновь лишился тела. В этой пустоте всё ещё умещался весь мир, но всмотреться в отдельные его части стало легче. Скульптор прозрел: как он мог забыть? «Привычного мира» не существует, это была его выдумка. Это он разделил мир надвое: на то, что может существовать, и на то, что должно исчезнуть.
В одно мгновение страдалец узнал о себе больше, чем за всю предыдущую жизнь.